Материалы к повести "Крокодил"; Ответы "Современнику"; Заметки
Публикации
Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в тридцати томаx. Т.20. Ленинград: Наука, 1980. С. 194
,
Литературное наследство. Т. 83: Неизданный Достоевский. Ред.: А.Т. Лившиц. М.: Наука. 1971. C. 250
Датировка страницы
[1864-1866]
[1864-1866]
Размер
170х210
170х210
Комментарий
...в природе все математически верно - Эпитет "математический" и апеллирование к математической аргументации в различных текстах Достоевского привлекали внимание исследователей. Для О. А. Богдановой использование этого выражения в комментируемом наброске призвано подчеркнуть естественность, эволюционную обусловленность христианского идеала (см. Богданова О. А. Идеологический роман Достоевского в романном творчестве А. М. Ремизова и Л. Н. Андреева // Достоевский и мировая культура: Альм. № 26. СПб., 2009. С. 134; тж - Богданова О. А. Под созвездием Достоевского (Художественная проза рубежа XIX-XX веков в аспекте жанровой поэтики русской классической литературы): Монография. М., 2008. С. 262-263). По мнению И. И. Евлампиева, столь сильная убежденность Достоевского в рациональной природе бессмертия продиктована влиянием философии И. Г. Фихте (см. Евлампиев И. И. Влияние позднего религиозно-философского учения И. Г. Фихте на философские взгляды Ф. Достоевского // Вестник РХГА. 2013. № 2. С. 121-122).
В целом понятие "математического" в прозе и публицистике Достоевского приобретает две ключевые коннотации, отчасти противоположные друг другу. С одной стороны, "математический" означает "вполне ясный, очевидный, неопровержимый, исключающий возможность опровержения или двойного толкования". В окончательной редакции романа "Преступление и наказание" Порфирий Петрович говорит Раскольникову: "...улики-то, батюшка, о двух концах, большею-то частию-с, а ведь я следователь, стало быть, слабый человек, каюсь: хотелось бы следствие, так сказать, математически ясно представить, хотелось бы такую улику достать, чтоб на дважды два четыре походило! На прямое и бесспорное доказательство походило бы!" (ПСС-35, VI, 293) С началами научной математики Достоевский познакомился в период пребывания в Главном инженерном училище. Как пишет В. А. Губайловский, вера дилетантов первой половины XIX века в могущество математики - следствие влияния, оказанного на европейские умы философией И. Канта. Известна цитата из его работы "Метафизические начала естествознания" (1786): "...я утверждаю, что в любом частном учении о природе можно найти науки в *собственном* смысле лишь столько, сколько имеется в ней *математики*" (Кант И. Метафизические начала естествознания / Пер. В. П. Зубова // Кант И. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 4. М., 1994. С. 251). Кантовское представление об абсолютном превосходстве математического метода не поколебала даже гегелевская критика. "...представление о математике как о независимом и достоверном источнике истины постепенно укрепилось и в более широком общественном сознании. Математика, исходя из трансцендентальных аксиом и следуя строгим самообоснованным правилам логического вывода, способна отделить истину от лжи. Гипотеза Канта стала аксиомой для дилетантов. <...> Гипотеза о независимости математики поставила результаты математических выводов как бы «над» и «вне» эмпирического опыта, и математика приобрела очень высокий, чуть ли не абсолютный авторитет в глазах не только русских, но и европейских профессоров" (Губайловский В. А. Геометрия Достоевского: Тезисы к исследованию // Роман Ф. М. Достоевского „Братья Карамазовы”: современное состояние изучения. М., 2007. С. 40). "Искушения" математикой не избежал и Достоевский: "Математика для Достоевского обладает свойством внутренней полной убедительности. Математическое доказательство не есть «внешняя причина», поскольку она способна продемонстрировать («вывести» — буквально «вывести из темноты») структуру бытия. Это очень сильное допущение. Сделав его, Достоевский не мог не попробовать самостоятельно провести это математическое доказательство — доказать (или опровергнуть) то, что истина вне Христа. Конечно, писатель не обладал тем математическим аппаратом, который использовали современные ему математики в своих исследованиях переднего края науки. Но Достоевский очень чутко ощущал проблематику, к которой подходила математическая мысль. В первую очередь это — исследование оснований математики: геометрии пространства и теории актуально-бесконечных множеств, выяснение того, насколько математическая наука на самом деле строгая дисциплина" (Там же. С. 42). Отдельным объектом изучения достоевистов стало отношение писателя к неэвклидовой геометрии Н. И. Лобачевского, однако для настоящего комментария освещение этого вопроса избыточно.
Противоположная по смыслу коннотация "математического" - "арифметическое, сциентистское, школярское, механистическое". Характерно, что "школярская" математика не имеет отношения к естественным наукам, больше того, она противоположна и даже враждебна как наукам о природе, так и самой природе. Ср. реплику Разумихина: "Натура не берется в расчет, натура изгоняется, натуры не полагается! У них не человечество, развившись историческим, *живым* путем до конца, само собою обратится наконец в нормальное общество, а, напротив, социальная система, выйдя из какой-нибудь математической головы, тотчас же и устроит всё человечество и в один миг сделает его праведным и безгрешным, раньше всякого живого процесса, без всякого исторического и живого пути! Оттого-то они так инстинктивно и не любят историю: «безобразия одни в ней да глупости» - и всё одною только глупостью объясняется!" (ПСС-35, VI, 219) Этот подтекст подрывает один из ключевых аргументов студента в разговоре, который подслушивает Раскольников: "Одна жизнь и сто жизней взамен - да ведь тут арифметика!" (Там же, 59) Этим же объясняется выпад Достоевского против М. Н. Каткова в статье "По поводу элегической заметки Русского вестника" (1861) (см. ПСС-30, XIX, 174). Писателя возмутила катковская мысль о том, что "математическая формула таится под явлениями жизни..."
В наиболее развернутом виде критика близорукого "математического" рационализма представлена в "Записках из подполья" (1864). Главный герой заранее восстает против грядущего подчинения человеческой личности точному расчету ее потребностей и интересов. "Все поступки человеческие, само собою, будут расчислены тогда по этим законам, математически, вроде таблицы логарифмов, до 108 000, и занесены в календарь; или еще лучше того, появятся некоторые благонамеренные издания, вроде теперешних энциклопедических лексиконов, в которых все будет так точно исчислено и обозначено, что на свете уже не будет более ни поступков, ни приключений. <...> Ведь в самом деле, ну, если вправду найдут когда-нибудь формулу всех наших хотений и капризов, то есть от чего они зависят, по каким именно законам происходят, как именно распространяются, куда стремятся в таком-то и в таком-то случае и проч., и проч., то есть настоящую математическую формулу, - так ведь тогда человек тотчас же, пожалуй, и перестанет хотеть, да еще, пожалуй, и наверно перестанет. Ну что за охота хотеть по табличке?" (ПСС-35, V, 126, 127-128) Комментаторы, вслед за В. Н. Белопольским, указывают на полемику Достоевского с позитивизмом, прежде всего, с основоположником учения О. Контом и его стремлением до предела "математизировать" мышление, познание и социальный уклад человечества Наравне с Контом, косвенной критике в "Записках" подвергся и Н. Г. Чернышевский, подпавший под обаяние позитивистского "панматематизма" (см. Белопольский В. Н. Достоевский и другие. Статьи о русской литературе. Ростов н/Д, 2011. С. 105-116; ПСС-35, V, 494-495).
Таким образом, неопровержимость математического доказательства, по Достоевскому, не всегда оказывается его преимуществом. Она может быть следствием редукции или упрощения, равнодушия к духовным потребностям личности. В отличие от христианского идеала, математический абсолют мертв, он - тюрьма для человеческого духа.
Отсюда внутренняя полемичность апелляции к "математическому доказательству" в наброске статьи "Социализм и христианство": искренность суждений сочетается с использованием риторики оппонентов.
Пример анализа математической образности в более позднем произведении писателя см., напр., в статье: Сытина Ю. Н. «Математическая» проблема в «Подростке» Достоевского // Проблемы исторической поэтики. 2020. Т. 18. № 3. С. 144-170.
...в природе все математически верно - Эпитет "математический" и апеллирование к математической аргументации в различных текстах Достоевского привлекали внимание исследователей. Для О. А. Богдановой использование этого выражения в комментируемом наброске призвано подчеркнуть естественность, эволюционную обусловленность христианского идеала (см. Богданова О. А. Идеологический роман Достоевского в романном творчестве А. М. Ремизова и Л. Н. Андреева // Достоевский и мировая культура: Альм. № 26. СПб., 2009. С. 134; тж - Богданова О. А. Под созвездием Достоевского (Художественная проза рубежа XIX-XX веков в аспекте жанровой поэтики русской классической литературы): Монография. М., 2008. С. 262-263). По мнению И. И. Евлампиева, столь сильная убежденность Достоевского в рациональной природе бессмертия продиктована влиянием философии И. Г. Фихте (см. Евлампиев И. И. Влияние позднего религиозно-философского учения И. Г. Фихте на философские взгляды Ф. Достоевского // Вестник РХГА. 2013. № 2. С. 121-122).
В целом понятие "математического" в прозе и публицистике Достоевского приобретает две ключевые коннотации, отчасти противоположные друг другу. С одной стороны, "математический" означает "вполне ясный, очевидный, неопровержимый, исключающий возможность опровержения или двойного толкования". В окончательной редакции романа "Преступление и наказание" Порфирий Петрович говорит Раскольникову: "...улики-то, батюшка, о двух концах, большею-то частию-с, а ведь я следователь, стало быть, слабый человек, каюсь: хотелось бы следствие, так сказать, математически ясно представить, хотелось бы такую улику достать, чтоб на дважды два четыре походило! На прямое и бесспорное доказательство походило бы!" (ПСС-35, VI, 293) С началами научной математики Достоевский познакомился в период пребывания в Главном инженерном училище. Как пишет В. А. Губайловский, вера дилетантов первой половины XIX века в могущество математики - следствие влияния, оказанного на европейские умы философией И. Канта. Известна цитата из его работы "Метафизические начала естествознания" (1786): "...я утверждаю, что в любом частном учении о природе можно найти науки в *собственном* смысле лишь столько, сколько имеется в ней *математики*" (Кант И. Метафизические начала естествознания / Пер. В. П. Зубова // Кант И. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 4. М., 1994. С. 251). Кантовское представление об абсолютном превосходстве математического метода не поколебала даже гегелевская критика. "...представление о математике как о независимом и достоверном источнике истины постепенно укрепилось и в более широком общественном сознании. Математика, исходя из трансцендентальных аксиом и следуя строгим самообоснованным правилам логического вывода, способна отделить истину от лжи. Гипотеза Канта стала аксиомой для дилетантов. <...> Гипотеза о независимости математики поставила результаты математических выводов как бы «над» и «вне» эмпирического опыта, и математика приобрела очень высокий, чуть ли не абсолютный авторитет в глазах не только русских, но и европейских профессоров" (Губайловский В. А. Геометрия Достоевского: Тезисы к исследованию // Роман Ф. М. Достоевского „Братья Карамазовы”: современное состояние изучения. М., 2007. С. 40). "Искушения" математикой не избежал и Достоевский: "Математика для Достоевского обладает свойством внутренней полной убедительности. Математическое доказательство не есть «внешняя причина», поскольку она способна продемонстрировать («вывести» — буквально «вывести из темноты») структуру бытия. Это очень сильное допущение. Сделав его, Достоевский не мог не попробовать самостоятельно провести это математическое доказательство — доказать (или опровергнуть) то, что истина вне Христа. Конечно, писатель не обладал тем математическим аппаратом, который использовали современные ему математики в своих исследованиях переднего края науки. Но Достоевский очень чутко ощущал проблематику, к которой подходила математическая мысль. В первую очередь это — исследование оснований математики: геометрии пространства и теории актуально-бесконечных множеств, выяснение того, насколько математическая наука на самом деле строгая дисциплина" (Там же. С. 42). Отдельным объектом изучения достоевистов стало отношение писателя к неэвклидовой геометрии Н. И. Лобачевского, однако для настоящего комментария освещение этого вопроса избыточно.
Противоположная по смыслу коннотация "математического" - "арифметическое, сциентистское, школярское, механистическое". Характерно, что "школярская" математика не имеет отношения к естественным наукам, больше того, она противоположна и даже враждебна как наукам о природе, так и самой природе. Ср. реплику Разумихина: "Натура не берется в расчет, натура изгоняется, натуры не полагается! У них не человечество, развившись историческим, *живым* путем до конца, само собою обратится наконец в нормальное общество, а, напротив, социальная система, выйдя из какой-нибудь математической головы, тотчас же и устроит всё человечество и в один миг сделает его праведным и безгрешным, раньше всякого живого процесса, без всякого исторического и живого пути! Оттого-то они так инстинктивно и не любят историю: «безобразия одни в ней да глупости» - и всё одною только глупостью объясняется!" (ПСС-35, VI, 219) Этот подтекст подрывает один из ключевых аргументов студента в разговоре, который подслушивает Раскольников: "Одна жизнь и сто жизней взамен - да ведь тут арифметика!" (Там же, 59) Этим же объясняется выпад Достоевского против М. Н. Каткова в статье "По поводу элегической заметки Русского вестника" (1861) (см. ПСС-30, XIX, 174). Писателя возмутила катковская мысль о том, что "математическая формула таится под явлениями жизни..."
В наиболее развернутом виде критика близорукого "математического" рационализма представлена в "Записках из подполья" (1864). Главный герой заранее восстает против грядущего подчинения человеческой личности точному расчету ее потребностей и интересов. "Все поступки человеческие, само собою, будут расчислены тогда по этим законам, математически, вроде таблицы логарифмов, до 108 000, и занесены в календарь; или еще лучше того, появятся некоторые благонамеренные издания, вроде теперешних энциклопедических лексиконов, в которых все будет так точно исчислено и обозначено, что на свете уже не будет более ни поступков, ни приключений. <...> Ведь в самом деле, ну, если вправду найдут когда-нибудь формулу всех наших хотений и капризов, то есть от чего они зависят, по каким именно законам происходят, как именно распространяются, куда стремятся в таком-то и в таком-то случае и проч., и проч., то есть настоящую математическую формулу, - так ведь тогда человек тотчас же, пожалуй, и перестанет хотеть, да еще, пожалуй, и наверно перестанет. Ну что за охота хотеть по табличке?" (ПСС-35, V, 126, 127-128) Комментаторы, вслед за В. Н. Белопольским, указывают на полемику Достоевского с позитивизмом, прежде всего, с основоположником учения О. Контом и его стремлением до предела "математизировать" мышление, познание и социальный уклад человечества Наравне с Контом, косвенной критике в "Записках" подвергся и Н. Г. Чернышевский, подпавший под обаяние позитивистского "панматематизма" (см. Белопольский В. Н. Достоевский и другие. Статьи о русской литературе. Ростов н/Д, 2011. С. 105-116; ПСС-35, V, 494-495).
Таким образом, неопровержимость математического доказательства, по Достоевскому, не всегда оказывается его преимуществом. Она может быть следствием редукции или упрощения, равнодушия к духовным потребностям личности. В отличие от христианского идеала, математический абсолют мертв, он - тюрьма для человеческого духа.
Отсюда внутренняя полемичность апелляции к "математическому доказательству" в наброске статьи "Социализм и христианство": искренность суждений сочетается с использованием риторики оппонентов.
Пример анализа математической образности в более позднем произведении писателя см., напр., в статье: Сытина Ю. Н. «Математическая» проблема в «Подростке» Достоевского // Проблемы исторической поэтики. 2020. Т. 18. № 3. С. 144-170.